 |
люди другого склада, реалисты до мозга костей: оперативные сотрудники, которые из-за Хейдона вынуждены были выйти из игры; инструкторы, работавшие с молодыми кадрами; кураторы и..
Джон Ле Карре (John Le Carre)
«Достопочтенный школяр»
Во всяком случае, порывы ветра были чересчур резкими, и, похоже, поголовье буйволов непомерно сократилось. Некоторое время я молча стоял, приложив к трубке ухо...
Харуки Мураками (Haruki Murakami)
«Крах Римской империи, восстание индейцев 1881года, вторжение Гитлера в Польшу, наконец, мир сильного ветра»
Начался спор о том, кто же будет меня опекать, и в конце концов в связи с некоторыми привходящими обстоятельствами я очутился у этого, довольно-таки странного, семейного очага в Алабаме...
Трумэн Капоте (Truman Capote)
«Гость на празднике»
Смотрите также:
Вы читаете «Слава луны», страница 1 (прочитано 0%)
«Загадочная история», закладка на странице 10 (прочитано 82%)
«Овца», закладка на странице 10 (прочитано 82%)
«Повзрослели», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Психолог», закладка на странице 10 (прочитано 56%)
«Радость и страх», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Пер. - Н.Волжина.
Дети играли в похороны. Маленький темноволосый мальчик лет шести лежал
в ящике из-под апельсинов на краю ямы, полной сухой листвы. Глаза у него
были закрыты, скрещенные руки покоились на груди. Ящик был ему не по
росту, пришлось согнуть ноги в коленях и вывернуть их набок, чтобы
казаться совсем плоским и как можно больше походить на мертвеца.
Коренастая девочка не старше десяти лет, круглолицая, смуглая, держала
конец скакалки, пропущенной под ящиком. Другой ее конец был в руках
священника - одного роста с девочкой худенького светловолосого мальчугана
с узким, необыкновенно длинным носом и с большими серыми глазами,
вытаращенными от нетерпения. Кухонный фартук, пришпиленный к плечам его
свитера, должен был изображать стихарь. Он держал в руках сложенный
пополам газетный лист и, будто бы читая по нему, произносил удивительные
фразы, подхваченные в церкви или по радио. Выговаривал он их напевно,
каким-то особым, напряженно дрожащим голосом - так, как они звучат на
службе в англиканской церкви, и упивался величием этих слов и собственным
успехом в роли священника.
- Мы подобны траве. Утром она зеленеет, а вечером подсекается и
засыхает, и поест нас червь.
У мальчика в ящике дрогнули длинные ресницы, он моргнул. Совсем
маленькая беленькая девочка, стоявшая у ящика в качестве плакальщицы, не
смотрела на него, она не сводила своих круглых зачарованных глаз с
говорившего. Губы у нее то и дело шевелились, когда она старалась
повторять за ним его слова.
Священник приостановился, вспоминая, как там дальше, и вдруг возгласил
- громко и так же драматически: - Последний наш враг - смерть, ибо она все
покорила под ноги свои... Ну давай, Мэг!
Последнее относилось к смуглой девочке, которая внимала ему, тревожно
сведя брови, и не отрывала глаз от мальчика в гробу.
- Ну, Мэг! - резко повторил священник, дернув скакалку за свой конец. -
Проснись!
Девочка встрепенулась и потянула скакалку. Они приподняли ящик чуть
выше в головах, вдвоем двинули его вниз по откосу, и он стал там среди
сваленных в яму сухих листьев, жухлой скошенной травы, вялых цветов и
папоротника.
Смуглая девочка спросила покойника: - Ну, как ты, Дэвид, ничего? - И
священник накинулся на нее с сердитым окриком: - Молчи, Мэг!
- Да я только...
- Он мертвый... сказано тебе, мертвый, не может покойник разговаривать!
Оставь его, не приставай. Лежит, и пусть себе лежит, ничего ему не
сделается.
Услышав это, Дэвид сжал губы еще плотнее. Священник громко
провозгласил: - Посреди суеты мирской подстерегает нас смерть.
И вдруг покойник вылез из ящика. Священник отшвырнул от себя газету и с
отвращением крикнул: - Ну вот, вот! Так я и знал.
Выпятив нижнюю губу, мальчуган карабкался вверх по откосу и бросал на
старших искоса такие взгляды, которые означают у ребят: "Хоть убейте, а я
больше не играю".
Тем временем:
... Он мог стоять на лошади,
когда она брыкалась, он мог лежать на лошади, когда она брыкалась, он
мог сидеть на ней и пить кофе, когда она брыкалась. Он ездил на
лошадях, которые взбрыкивали так высоко, что он мог шапкой поймать
несколько звезд, он ездил на лошадях, которые взбрыкивали с такой
скоростью, что даже сбрасывали с себя выжженное тавро. Он ездил на
белых лошадях, он ездил на черных лошадях, он ездил на пегих лошадях,
- но ни одна из них ни разу не сбросила его на землю. Кривой Мик и
Питера научил ездить верхом.
У Питера была белая лошадка, способная мчаться быстрее ветра. А
красотой она напоминала птицу, и казалось даже, что в полете на ногах
у нее вырастают крылья. Когда бури и грозы ломились через заросли
буша, а летящие облака с грохотом скрещивали мечи молний, озаряя
небосвод, Питер несся сквозь непогоду, перескакивая через каждую
молнию раньше, чем она успевала погаснуть. При этом белая лошадка
задирала голову и ржала навстречу ветру, а ее длинный хвост и лохматая
грива развевались как знамена. Она мчала Питера так стремительно, что
на него не успевала упасть ни единая капля дождя и так легко касалась
копытами земли, что не приминала ни одного цветка, не сбивала ни одной
капельки, которые бисером покрывали траву.
Как-то раз их окликнул Южный Ветер, и голос его прогремел подобно
грому: "Эй, мальчик на белом коне, что скачет через молнии!
Остановись-ка! Я хочу поговорить с тобой". Он вышел из бури,
закутанный в плащ из облаков, и сел на бревно. Это был старик с
длинной седой бородой, в которой искрились дождевые капли, и молодыми
глазами - яркими и блестящими, как у юноши.
Подскакав к Южному Ветру, Питер натянул поводья, и лошадка встала
на дыбы, изогнула шею.
Ей, дочери ветра и солнца, хотелось мчаться наперегонки с бурей по
горам и широким долинам, где она могла взять настоящий разбег. Но
Питер потрепал ее по холке, приговаривая "постой, постой", и она
остановилась.
- А ты прекрасный наездник! - начал Южный Ветер. - Здорово же твоя
лошадка прыгает через облака! Как ее звать?
- Мунлайт, Лунное сияние...
