 |
ый, безоружный, в веселеньком фартуке и соломенной шляпе, он продавал не только яблоки, но и прекрасные свежие побеги спаржи, которые любила жена Уинзера Банни, пусть е..
Джон Ле Карре (John Le Carre)
«Сингл и Сингл»
Просто у нее необычайная сила воли. Он передал Луизе мое мнение о ее выносливости. -- Завтра мне придется за это расплачиваться, -- сказала вечная страдалица...
Уильям Сомерсет Моэм (William Somerset Maugham)
«Луиза»
Я хочу к нему заглянуть. - Она подняла свой стакан. - За семейные встречи. Послушайте, а почему бы вам... В этот момент на меня прыгнула Аста, толкнув в живот передними лапами...
Хэммет Дэшил (Hammett Dashiell)
«Тонкий человек»
Смотрите также:
Вы читаете «Молодость бывает только раз», страница 1 (прочитано 0%)
«Герой нашего времени», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Овца», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Психолог», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Пер. - Л.Беспалова.
Ярмарка была в разгаре - шел пятый час жаркого сентябрьского дня, а
пекло все сильнее. На рыночной площади надрывались кто во что горазд
двадцать каруселей, высоко в воздухе густым облаком желтого дыма стояла
пыль - казалось, это курится разгоряченная, возбужденная толпа. В ней, как
в прикрытом валежником костре, то и дело что-то ворошилось. С первого
взгляда толпа представлялась темной, монолитной массой - так плотно
деревенские жители в выходных костюмах сбились в кучу перед ларьками. Но
если всмотреться, в массе наблюдалось клокотание и так же, как из
подернутого пеплом костра вдруг выбивается язык пламени, из толпы
выбивалась компания девиц или парней. Эти перекрикивающиеся,
пересмеивающиеся юнцы там и сям прокладывали себе дорогу сквозь толпу,
выбирая для прорыва наиболее трудные, неприступные участки.
И дородные матери семейств, и запарившиеся батраки с невозмутимыми
лицами уступали им дорогу. Даже у церкви, на самой окраине ярмарки, уже за
рыночным крестом, в этом освященном традицией тихом уголке, молодежь,
словно сговорившись, никак не стесняли, признавая ее право вволю погулять
на ярмарке.
В проулке между церковью и кладбищем, на чьей низкой ограде
примостились задерганные родители и уморившиеся старики, два перепачканных
мальчугана дули что есть моча в свистульки; по тому, как нахально они
носились по ногам стариков, как с разбегу врезались им в колени, видно
было, что безобразничают они вполне сознательно. И бабки, и деды,
примостившиеся на кладбищенской ограде, покорно поглядывали на шалунов и
поспешно, неуклюже, но безропотно поджимали оттоптанные ноги. Цыганка,
кормившая подле паперти своего ребенка, приложив его к длинной прорези в
черном корсаже, не обращала на них внимания. Когда же шалуны наконец
добрались и до цыганки, она лишь ожгла их глазами, но не сказала ни слова,
только локтем прикрыла головку ребенка и проводила шалунов бешеным
взглядом. Ее цыганской злобе против всего мира в этот день пришлось
смириться с ударом, нанесенным детьми.
Когда в эту тихую заводь ворвались три девчонки лет по шестнадцати, в
низко вырезанных платьях, с ярко накрашенными губами и высокими
башнеобразными прическами, сплошь в завитушках на манер индийских храмов,
все лица словно по команде повернулись к ним.
Девчонки бежали гуськом, все время озираясь, будто их преследует
погоня. На всех трех красовались розовые бумажные шапки; на их тульях было
написано крупными черными буквами: "Не робей, целуй скорей". А у
замыкавшей шествие белобрысой девчонки, почти подростка, курносенькой, с
толстыми, оттопыренными губами, поперек вздернутых вверх, круглых как
крикетные шары грудей шла через плечо к талии золотая надпись: "Полюби
меня".
Тем временем:
... Он был гостеприимен, устраивал
великолепные приемы, поддерживал отношения с музыкантами, и постепенно у
него стали устраиваться концерты, которые даже дамы удостаивали своим
посещением.
Пан Томаш всем был рад и, видя в зеркале, что лоб его перерос уже темя
и подбирается к белоснежному воротничку, все чаще подумывал о том, что нужно
во что бы то ни стало жениться. К тому же он все еще был неравнодушен к
женщинам.
Однажды, когда у него собралось особенно многолюдное общество, одна
молодая дама, осмотрев обстановку, воскликнула:
- Какие картины! Какой блестящий паркет... Ваша жена будет очень
счастлива, господин адвокат!
- Если ей для счастья достаточно будет блестящего паркета, - проронил
вполголоса закадычный приятель адвоката.
В гостиной развеселились. Пан Томаш тоже улыбнулся, но с этого дня,
когда кто-нибудь заговаривал с ним о браке, он небрежно отмахивался,
добавляя при этом.
- Э-э-э!
В эту пору он сбрил усы и отпустил баки. О женщинах он всегда отзывался
с уважением, а к их недостаткам относился весьма снисходительно.
Но, потеряв надежду на житейские успехи, ибо и практику он забросил,
адвокат со спокойной душой безраздельно посвятил себя искусствам. Прекрасная
картина, хороший концерт, новый спектакль были как бы верстовыми столбами на
его жизненном пути. Он не загорался, не увлекался, а... наслаждался.
На концертах пан Томаш выбирал место подальше от эстрады, чтобы слушать
музыку, но не слышать шума и не видеть артистов. Собираясь в театр, он
заранее знакомился с пьесой, чтобы без лихорадочного любопытства следить за
игрой актеров. Картины осматривал в такое время, когда было меньше публики,
и проводил в галерее целые часы.
Если что-нибудь ему нравилось, он говорил:
- Знаете, господа, это совсем недурно.
Он принадлежал к числу немногих людей, которые первыми угадывают
таланты. Но и посредственные произведения никогда не осуждал.
- Подождите, из него, может быть, еще что-нибудь выйдет, - говорил он,
когда другие критиковали художника...
