 |
Ведь когда нас наконец вызволили отсюда, ты чуть с ума не сошел от радости. А когда мы отходили от берегов этого острова, ты, если б не тв..
Хулио Кортасар (Julio Cortazar)
«Прощай, Робинзон»
Ученый Томас Гекели рассказывает, что, когда они высадились, из зарослей выбежала нагая белая женщина. Женщину звали Барбара Томсон. Четыре года назад он..
Алан Маршалл (Alan Marshall)
«Мы такие же люди»
огласно обыкновению прекрасного пола, во всех семейных неурядицах Рипа неизменно становились на его сторону и, когда тараторили друг с другом по вечерам, не упускали случая взв..
Вашингтон Ирвинг (Washington Irving)
«Рип ван Винкль»
Другие книги автора:
Слава луны
Пер. - Н.Волжина.
Дети играли в похороны. Маленький темноволосый мальчик лет шести лежал
в ящике из-под апельсинов на краю ямы, полной сухой листвы. Глаза у него
были закрыты, скрещенные руки покоились на груди. Ящик был ему не по
росту, пришлось согнуть ноги в коленях и вывернуть их набок, чтобы
казаться совсем плоским и как можно больше походить на мертвеца.
Коренастая девочка не старше десяти лет, круглолицая, смуглая, держала
конец скакалки, пропущенной под ящиком. Другой ее конец был в руках
священника - одного роста с девочкой худенького светловолосого мальчугана
с узким, необыкновенно длинным носом и с большими серыми глазами,
вытаращенными от нетерпения. Кухонный фартук, пришпиленный к плечам его
свитера, должен был изображать стихарь. Он держал в руках сложенный
пополам газетный лист и, будто бы читая по нему, произносил удивительные
фразы, подхваченные в церкви или по радио. Выговаривал он их напевно,
каким-то особым, напряженно дрожащим голосом - так, как они звучат на
службе в англиканской церкви, и упивался величием этих слов и собственным
успехом в роли священника.
- Мы подобны траве. Утром она зеленеет, а вечером подсекается и
засыхает, и поест нас червь.
У мальчика в ящике дрогнули длинные ресницы, он моргнул. Совсем
маленькая беленькая девочка, стоявшая у ящика в качестве плакальщицы, не
смотрела на него, она не сводила своих круглых зачарованных глаз с
говорившего. Губы у нее то и дело шевелились, когда она старалась
повторять за ним его слова.
Священник приостановился, вспоминая, как там дальше, и вдруг возгласил
- громко и так же драматически: - Последний наш враг - смерть, ибо она все
покорила под ноги свои... Ну давай, Мэг!
Последнее относилось к смуглой девочке, которая внимала ему, тревожно
сведя брови, и не отрывала глаз от мальчика в гробу.
- Ну, Мэг! - резко повторил священник, дернув скакалку за свой конец. -
Проснись!
Девочка встрепенулась и потянула скакалку. Они приподняли ящик чуть
выше в головах, вдвоем двинули его вниз по откосу, и он стал там среди
сваленных в яму сухих листьев, жухлой скошенной травы, вялых цветов и
папоротника.
Смуглая девочка спросила покойника: - Ну, как ты, Дэвид, ничего? - И
священник накинулся на нее с сердитым окриком: - Молчи, Мэг!
- Да я только...
- Он мертвый... сказано тебе, мертвый, не может покойник разговаривать!
Оставь его, не приставай. Лежит, и пусть себе лежит, ничего ему не
сделается.
Услышав это, Дэвид сжал губы еще плотнее. Священник громко
провозгласил: - Посреди суеты мирской подстерегает нас смерть.
И вдруг покойник вылез из ящика. Священник отшвырнул от себя газету и с
отвращением крикнул: - Ну вот, вот! Так я и знал.
Выпятив нижнюю губу, мальчуган карабкался вверх по откосу и бросал на
старших искоса такие взгляды, которые означают у ребят: "Хоть убейте, а я
больше не играю".
- Он испугался, - сказала Мэг. - Ведь говорила я, что он испугается.
- Тогда хватит. Все. Точка! Я думал, ты взаправду хочешь все сделать
как полагается. А будешь трястись над этой мелюзгой, тогда...
- Ни над кем я не трясусь. Говорю только, что Дэвид...
- Ладно! Я сказал, хватит! Все!
И он яростно, точно актер, у которого сорвали монолог, швырнул газету
на землю. Мэг, негодуя, повернулась к малышке. - Вот Кэт не побоится,
правда, Кэт? - Кэт ответила мечтательным тоненьким голоском, будто ее
мысли были где-то очень далеко отсюда: - Нет, я не боюсь.
- Да ладно! Ничего у нас не получится!
- От тебя только это и слышишь, - все еще негодующе сказала Мэг. - Ты
не хочешь, так я сама ее похороню. Залезай, Кэт." - Малышка тут же легла в
ящик, который был ей как раз по росту, скрестила руки на груди и закрыла
глаза. Мэг нагнулась за газетой, но священник опередил ее: - Ладно, Кэт...
только не забывай, что ты мертвая. Совсем мертвая.
Губы у девочки шевельнулись. Она принимала это условие, но шепотом, как
и подобало существу потустороннему.
Заупокойная служба пошла своим чередом. - Человек, рожденный женою,
краткодневен; как цветок, он выходит... и опадает... убегает, как тень.
Кэт неслышно повторяла про себя эти слова, и щеки у нее начали медленно
розоветь.
Священник подобрал с земли горсть листьев и осыпал ими девочку. Сухой
осиновый лист с длинным черенком упал ей на шею, но она лежала точно
каменная. - Земля - земле, праху - прах. - Он помолчал, разглядывая
великолепную покойницу, потом, победоносно осуществляя свой замысел и все
больше и больше упиваясь звуком собственного голоса, затянул нараспев: -
Иная слава солнца, иная слава звезд, иная слава луны.
Губы девочки снова шевельнулись, повторяя эти слова. И вдруг лицо у нее
сморщилось, подбородок пополз кверху. Она всхлипнула: Между зажмуренными
веками блеснула мокрая полоска.
Священник осекся и яростно крикнул: - Тьфу ты пропасть! Теперь-то что?
- Ничего.
- А ну тебя! Вставай сейчас же! Говорил я, что с этой ребятней ничего
не получится.
- Я не хочу вставать. Мне нравится.
- Тогда чего же ты ревешь?
Девочка растерянно посмотрела на него из ящика. Она силилась сдержать
рыдания, и сухие листья колыхнулись у нее на груди.
- Я сама не знаю.
Страницы: (2)
Тем временем:
...
Отец говорил о нем, что он неуправляем, как ураган, и
постоянно идет по краю пропасти, он же попеременно походил то
на мать, то на деда, то на еще не родившегося сына или внучку.
Был он человеком очень видным, выше среднего роста, белолицым,
с ямкой на подбородке, похожей на пупок, и волосами длинными,
густыми и черными, как уголь. Брови он искусно закручивал, как
это обычно делают с усами, а усы его были заплетены, как две
плетки. На бесконечных дорогах войны, протянувшихся по Баварии,
Силезии и Италии, он вызывал восхищение женщин своей фигурой,
манерой держаться в седле и длинными, всегда хорошо
расчесанными волосами, когда, утомленный долгими переходами и
тяготами военной жизни, сушил их, сидя возле огня в
какой-нибудь придорожной корчме. Иногда его поклонницы шутки
ради переодевали его в женскую одежду, втыкали в волосы белую
розу, вытряхивали из него последний грош на танцульках,
уступали ему, больному и усталому, свои постели и со слезами на
глазах прощались с кавалеристами, когда те покидали зимние
квартиры. А он говорил, что все его воспоминания помещаются в
походном ранце.
С чужой, женской, улыбкой на лице, через которую у него
проросла борода, молодой Опуич вместе с отцом проскакал, еще
подростком, а позже уже сам, как офицер французской кавалерии,
по всей той части Европы, которая протянулась от Триеста и
Венеции до Дуная и оттуда до Ваграма и Лейпцига, и вырос на
французских биваках, отмечая каждое свое новое десятилетие
новой войной...
Милорад Павич (Milorad Pavic)
«Последняя любовь в Константинополе»
